Большинство моих записей открыто только для друзей.

Небольшой городок неподалеку от Монреаля. Сосны, березы, песок. Синеголовая православная церковь и кладбище с крестами. Похоронены здесь казаки, офицеры Белой Армии и их дети и внуки, но также внуки солдат Красной Армии. И еще здесь памятник 30 000 насильственно репатриированным англичанами русским, погибшим затем в ГУЛАГе.

Русская история на другом конце света.

Льет и льет за окном. Очень ветрено. Дочь веселится и рассказывает, что нет сегодня в Монреале помойки, из которой не торчал бы чей-то зонтик. Но папа расстроен, его - старый, любимый. Уже выросшая трава у дома напротив - в постоянном движении волнами. Дети смеются, следя за их внезапными изгибами. Под окнами, чуть стихнут дождь и ветер, проносятся бельчата. Первое лето в их жизни.

Жара. Бастуют шоферы автобусов и работники метро. Возвращаемся с детьми пешком, через гору. У одного из особняков видим несколько берез, растущих из одного корня. Манюня считает. Потом произносит: "Семья. Как наша. Три вместе, одну спилили. Нашего папу спилили"...

Опять плетемся. Манюня рассказывает о том, как в школе сочиняли сказки, каждый свою, о том, как недостаток влияет на то, как жизнь складывается. Одна девочка написала о мальчике со слишком богатой фантазией, когда его спрашивали, сколько будет дважды два, он пропевал, глядя в потолок: " Когда я пролетал мимо Лондона..." Другой ребенок придумал сказку про слепого юного мыша (мужского пола), который не знал, как же научиться убегать от дворовой кошки. Манюня предложила автору ввести в историю другого мыша, мыша-поводыря.
"Манюнь, а ты-то что сочинила?"- "Я придумала про очень хорошенькую девушку. 45-ти лет. Ее недостаток был в том, что она постоянно смеялась, когда случалось что-то грустное. Например, похороны - она смеется. И это распугивало ее друзей. Тогда она решила купить прищепки . Я не знаю, как прищепки по-французски. Ты знаешь? - Не знаю, - с трудом переводя дыхание, отвечаю. - Ну так вот, купила она эти самые прищепки для белья, и стала, как только беда какая случается, себе на рот надевать. Но больно... Дальше я пока не придумала"...
Улыбнуться у меня не получилось.

Вот уже десять дней прошло с тех пор, как я вернулась из Москвы. Мой племянник, на вопрос, что тебе привезти, сказал : "Дедушку". Вот и привезла, и бабушку, и дедушку. Теперь живем большой семьей.

Читаем про Муми-долл. Про то, как все его жители замерли, смотря на рубин. И каждый вспоминал свое, самое волшебное. "Кит, а ты о чем думаешь?" - "Я ? Как ты сказала, что дедушка приедет". Теперь каждый вечер Кит с дедушкой играют в футбол. Возвращаются, держась за руки, любовь.

А Москва... Чувствовала себя в ней впервые инвалидом. Постоянно чего-то не понимала. Почему не вернули маме деньги за операцию, хотя должны были. Почему при этом старику, до пенсии тяжело работавшему в геологических партиях, сказали что он чего-то хочет "нахаляву". Почему врач не выписывал маме снотворные, и уже больше года ни она, ни папа не спали ночами. (Перед отъездом моя подружка, врач, пришла, сама выписала, сама купила злосчастное снотворное - вот уже 10 дней длится рай в жизни моих родителей.) Почему для того, чтобы получить инвалидное кресло нужно было проходить две комиссии, а поскольку мама не ходит, то ожидание прихода на дом врачей-специалистов тянулось и тянулось, и мама все лежала и лежала, полтора года, а папа был при ней круглосуточной сиделкой. Все это уже не раздражает, как раньше. Непонимание же растет, становясь безмерно-круглым.

Из окна кухни или кабинета невольно следишь за тем, что происходит на нашей маленькой тупиковой улице, спиралью ползущей по горе. Как бежит бигль Наполеон, увлекая за собой хозяина индуса, но тот неповоротлив, заставляет пса притормозить, устало останавливается, зябко поводит плечами. Как вприпрыжку спускается с горы стройная высокая женщина в спортивном костюме, ее седые, вьюшиеся мелким бесом волосы встают гривой над ее головой. Как белка, перебегая дорогу, вдруг передумывает и возвращается, беспечно не глядя по сторонам (ты же невольно это делаешь за нее).

Но в последнее время смотреть на улицу было грустно. Из-за того, что толстенького, розовенького мопса стала выводит гулять какая-то незнакомка. Той кругленькой, розовенькой старушки, с буклями, в очках, к которой ты привык, совсем не было не видно. Давно уже она не спускалась с необыкновенной легкостью вниз с горы. Ее не видно было и на автобусной остановке, где все столько раз наслаждались сценой, когда мопс, отказываясь подниматься в гору, демонстративно садился спиной к дороге, лая и упираясь всеми четырьмя лапами, а старушка пыталась его переубедить. И в автобусе давно уже не было слышно ворчание шофера, сто первый раз знакомящего всех с инструкциями в отношении собак под поддакивание хозяйки пса.

Но сегодня, когда вдруг стало совсем тепло, когда белки и птицы совсем обезумели от внезапно обрушевшейся весны, старушка появилась. Она опиралась на руку молодой женщины, но поводок держала сама. И мопс, почему-то совсем не возражая, спокойно поднимался в гору.

Моя племянница (ей одиннадцать) с удивлением говорит после фильма:

- Знаешь, мне он так не нравился, этот волк, но когда чародей бросил его в огонь, я плакала. Не знаю почему...

Ее семилетний брат, ни с того, ни с сего:
- От судьбы никуда нельзя убежать. Даже если уедешь куда-нибудь, все равно с тобой произойдет твоя жизнь.
Я, в испуге:
- Ты откуда это взял?
Он:
- Но ведь ты сама это говорила, помнишь, когда читали "Вещего Олега".

Беззаботное детство?

Сегодня прочла заметку Григория Ревзина о том, что он пережил в реанимационной палате одной из московских клиник
(http://woody-alex.livejournal.com/1224661.html). И стало страшно

Совсем недавно моя мама лежала в больнице, и когда ее выписали, слова "фашисты" и "лагерь" были наиболее часто употребимыми. Мы только посмеивались, мама ведь любит преувеличивать, характер такой. "Но ведь тебе помогли, ты себя лучше сейчас чувствуешь", - убеждали мы. Толком ее не слушая, я была уверена, что все же ситуация в московских больницах не такая уж страшная. Многое ведь изменилось...

Недавно мы с приятельницей вспоминали родильные палаты Москвы 80-х годов. Описания были очень схожими, вроде бы ничего веселого, но мы смеялись. Сплошные запреты и ограничения, все организовано таким образом, чтобы молодые мамаши чувствовали себя чем-то вроде немного увечных детородных машин, потенциально опасных для обслуживающего персонала. Нам не разрешали приносить белье из дома, боялись инфекции, вместо ночных рубашек на нас надевали огромного размера плащ-палатки с дырами, повсюду штампы родильного отделения, чтоб не украли. Нижнее белье носить запрещалось, вместо гигиенических пакетов выдавали, жестко ограничивая в количестве, огромного размера пеленки, за которыми мы охотились, потому как их всегда не хватало. На кого мы, молоденькие мамы, были похожи, когда передвигались по коридору, какова была наша походка ... Но мы шутили, разглядывая друг друга. И даже когда в течение схваток ни одной медсестры не было рядом, у меня не было претензий; я была благодарна нянечке, которая-таки подходила ко мне и говорила что-то ласковое. И после родов не было раздражения, хотя, как и другие, лежала несколько часов в коридорах без одежды и дрожала от холода и потери крови так, что все ходуном ходило. В голову не приходило попросить простынку. Помню, как на следующий день задумчиво разглядывала на стене напротив идущих на водопой тараканов. Ни удивления, ни возмущения не было.

Их не было и потом. Когда врач неотложки, которого мы как-то вызывали несколько раз в течение ночи и он был этим очень недоволен, передозировал препарат. Или когда, двухлетняя дочь попала в больницу и мне единственной из мам тогда разрешили остаться в больнице с условием, что я буду ухаживать помимо моего ребенка еще за двумя девочками и по ночам мыть коридоры на этаже. Я спала на полу в палате, мыла и кормила детей, а ночами драила полы в коридорах. Ни стула, ни дополнительнок кровати в палате не было, присесть было не на что. И, несмотря на распухшие ноги и усталость, я была признательна всем - нянечкам, медсестрам и врачам, что могу быть рядом с дочерью. Особенно, когда через несколько дней оказалось, что у ее соведки - дизентерия, и моя дочь заразилась. Кто бы еще поил моего маленького ребенка, становящегося все более прозрачным, из пипетки каждые 15 минут ? Особенно когда знаешь, что в соседней палате ребенок, который непрерывно всю ночь кричал, а к нему так никто и не подошел, умер...

Ревзин говорит об ангелах. Мне кажется, я знаю, откуда это ангельское появляется. Оно - от безумного страха, что может быть гораздо хуже, оно - как попытка это "хуже" предотвратить.

И все же после чтения статьи страшно. За тех, кто может оказаться без помощи в такой вот реанимационной палате, куда не пускают близких, а, значит, нет никакого контроля. Страшно, что вопрос о медицинской помощи может даже и не встать; если это выходные, ее просто нет, и мечтать не нужно. Что отношения к больному зависит только от личных качеств людей, которые там работают. И никакие деньги, связи не помогут. Даже если они есть.

С удовольствием прочла дискуссию в ЖЖ Олега Макарова о литературных потрясениях. Удивительно, незнакомыми людьми называются МОИ книги... Правда, я никогда не любила Солженицына как писателя, ни его стиль, ни язык. Не знаю Иванова, к литературному дару Вишневской отношусь спокойно... Но остальные названные книги составляют мое окружение. К авторам я бы еще добавила Борхеса, Элиаде, Гончарова, Алданова, Андерсена, Грэма, Энде... Мне довольно трудно использовать слово "потрясение", но в значительной мере благодаря им формировалось то, что я могу назвать своим домом, жизненным пространством, определяющим ориентиры.

Когда-то Рассадин писал о том, как гладил обложку журнала, в котором в годы перестройки опубликовали "Реквием" Ахматовой. У меня было то же, да и остается. Книги переезжают со мной, мне важно сразу же легко отыскивать взглядом корешки самых любимых. Я помню, как вслух читали "Записки об Ахматовой!" в доме у моего друга в Калашном переулке, как с наслаждением погрузилась в "Обрыв" Гончарова за неделю до гос.экзамена по научному коммунизму (пока не дочитала, не могла заставить себя открыть серый учебник и начать готовиться), как передавали друг другу "Степного волка" в конце семидесятых, как читали переписывали, перепечатывали и учили наизусть поэтов Серебряного века. Как часто возникал образ Буковского, уходящего из невыносимости в свой дом, который он строил для друзей, а он ведь учился в одном из арбатских переулков, недалеко от моей школы... Теперь я редко покупаю книги совсем неизвестных мне автором. Наконец опубликованные размышления Исайи Берлина о Россиии, дневники Чуковского, книгу Лосева о Бродском читаю с наслаждением, как продолжение давно начавшегося внутреннего диалога и его развитие.

Все большее удовольствие доставляют книги, которые читаем с моими племянниками 7 и 11 лет.
"Хоббит", "Ветер в ивах", "Дженни"... Дети выскакивают из кроватей (читаем обычно перед сном, вслух), изображая то кошку, то мистера Тоуд, хохочут. Переводы Трауберг, какое это счастье ! А Андерсен, не пересказанный, а переведенный - как новое знакомство.

За чаем говорим о самых ранних воспоминаниях.

Моя племянница, почти подросток, улыбается. Припоминает, как когда-то, очень давно, не помнит, когда именно, назвала мою дочь дурой, та обиделась и ушла. Муж идет в кабинет и приносит серое полосатое животное, про которое говорит:"Мой тигр". Этот тигр подставлял свою часть тела с хвостом под уколы, предназначенные мужу, когда тот был совсем маленьким и большую часть времени проводил в кровати за решеткой. Для моей дочери первое воспоминание связано со смертью бабушки и с недоумением, которое возникло в ответ на замечание деда, что бабушка писем писать ей не будет. У меня же перед глазами - стена в цветочек. Я лежу на кровати со скарлатиной в бабушкиной кухне и отдираю тонкими полосочками обои, под которыми прячутся газеты. Учусь читать.